11:31 

Антитело

S<o

Автор: Sco
Беты (редакторы): lyissa-n, Жанннна Дарк
Фэндом: Ориджиналы, Слэш
Рейтинг: R
Жанры: Романтика, Психология
Предупреждения: Нецензурная лексика, UST
Размер: Миди, 57 страниц
Статус: закончен

Описание:
С ним такого не бывает. Не бывает и всё. Либо он берёт мужика в оборот, либо нет. Как в магазине: вещь по нраву и по карману – идёшь на кассу. Не можешь позволить, не продаётся, не твой фасон – разворачиваешься и уходишь. Никаких кожно-гальванических реакций, никаких подсознательных аффектов и всякого фрейдистского дерьма с ним не случается. Все эти раздвоения на логику и эмоции, на правое и левое полушарие – это мифы для нерожавших барышень. Мозги работают целиком, либо не работают вообще.

Посвящение:
WXD. Не спрашивайте)

Примечания автора:
Прямая речь одного из героев - есть цитаты одного очень талантливого и любимого человека, которого я всегда буду ждать обратно.

Рожалось для Летней Битвы, но ввиду разгильдяйства не уложилась ни в сроки, ни в объём. Очень благодарна за тёплые отзывы на другом конкурсе, который... мда.
Мне приятно думать, что отдельным товарищам пришлось читать мой текст от первого до последнего слова и страдать каждую минуту процесса. Потому что зло должно быть наказано)
Задумывала писать серьёзно, без всяких шуточек. Перечитала - и не сказать чтобы вышло. Клёвая обложка от Katya Bent.


 Рытов заглушил мотор и проводил взглядом медленно проезжающего по парковке мужика из бухгалтерии. Тот крутил полысевшей башкой, выискивая свободное место. Ну извини, дружок, кто рано встаёт.
 Вылез из машины и зажмурился от солнца. Необычно тёплый московский апрель будто заговаривал зубы, отвлекал, чтоб не сильно раскисать в первый день после заморского отпуска. Голова немного гудела после ночного перелёта с коньяком, облезающие после солнца и соли плечи чесались под рубашкой. Он поёжился. Ну, главное, что хер не чешется после финальной вечеринки «бойз онли*».
 Рытов пикнул сигнализацией и пошагал в офис.
 Зайдя в холл, машинально оглядел себя в зеркале на всю стену. Провёл пальцами по волосам, поправил узел галстука. Ещё две недели назад у него не было такого беззастенчивого загара, блядски подчёркивающего синие постпохмельные очи. Офисный поток вяло обтекал его со всех сторон, перекидываясь «добрыми утрами». Он покивал знакомым лицам без имён, сдержанно-флиртующе поулыбался финансовой директрисе. Турникет мигнул зелёным его пропуску и распахнул стеклянные дверцы. Дальний лифт стоял открытым, и Рытов махнул рукой в немой просьбе подождать. Кудахтанье коллег в ожидании лифта почти стопроцентно спровоцирует обильную рвоту. Убыстрив шаг, он сощурился, вглядываясь в тёмную кабину.
 Незнакомый парень смотрел на него без всякого выражения, и по неподвижной позе стало очевидно, что лифт этот мудила держать не собирается. Но Рытов всегда готов к встрече с мудаками, с самого рождения. Он бесцеремонно поставил носок ботинка на рельсы, не давая дёрнувшимся дверцам закрыться. Парень даже не пошевелился. Рытов нажал на последний седьмой и скользнул по истукану взглядом. А хорошенькая куколка – скуластый, темноволосый, светлоглазый. Жалко, дебил. Достав телефон, он рефлекторно провёл пальцем по панели оповещений, посмотрел на время. С заставки сияло вчерашнее вьетнамское солнце, гоняя искорки по морскому прибою.
 Куколка вышел из лифта следом, и Рытов пожалел, что не пропустил его вперёд – мог бы полюбоваться на мужскую задницу перед погружением в рабочую рутину, хоть на что-нибудь этот чурбан сгодился бы. Рытов пошагал к своему отделу, не оборачиваясь, но по дороге был перехвачен кадровичкой Светой с воплем «Олег!» и уведён в сторону кухни. И только сейчас вспомнил, что должен был встретить нового аналитика, спешно нанятого директором департамента Янычем в его отсутствие. Видимо, чудо-мальчика рвали на части агентства, раз тот так шустро в него вцепился.
 Света протянула резюме, то и дело выглядывая в коридор. Он посмотрел на заголовок «Дан Комерзан» и задумчиво нахмурился.
 — Это что у него где?
 — Дан – имя, - услужливо подсказала Светлана и зачем-то пояснила: – Всё молдавское.
 Рытов пожал плечами. Дан так Дан.
 — Ну как придёт – веди, устроим.
 — Так он уже здесь, Олег. На ресепшене сидит.
 Он разочарованно вскинул брови, догадываясь о личности нового аналитика. С такой реакцией и общительностью придётся держать его на сильных препаратах. Рытов выдавил кривую улыбку и нехотя поплёлся обратно к ресепшену.
 — Пошли, заберём нашу звезду, чтоб глаза коллегам не слепила.

 Остряк Пашка как-то заявил, что геи – как евреи: в каждом выискивают «своего». Рытов смотрел на замороженного сероглазого Дана и всё больше приходил к выводу, что тот был «не свой» даже гомо сапиенсам. Дан отвечал на вопросы словно под детектором лжи – односложно и однозначно. Не вёлся на каверзные вопросы о прошлом месте работы, хотя в резюме светилось название их самого лютого конкурента. Сдержанные и будто обрубленные ответы никак не клеились ни с типично южным певучим выговором, ни с тихим, даже каким-то интимным, голосом. Как начальник отдела, Рытов провёл его по периметру, знакомя с разработчиками, и с вялым удивлением обнаружил, что рабочее место для новичка уже подготовили. Системщик вылез из-под стола с неуверенным заявлением, что всё подключено и функционирует. Удостоверившись, что Дан смог залогиниться в сеть и корпоративную почту, Рытов принялся монотонно описывать его обязанности. Хотелось поскорее сбагрить чужого протеже, но, как назло, он никак не мог сконцентрироваться на основных задачах, и тому была причина – мальчик его нервировал. Этот Дан глядел на Рытова неотрывно, сосредоточенно, бесстрастно, словно биоробот, в которого загружали программу. Лицо не двигалось, как на фотографии в развороте журнала. Казалось, он глотает информацию ещё до того, как её произносят вслух. Интересно, а HR проверяют сотрудников на вопрос учёта в ПНД*? От ясного, застывшего взгляда хотелось ткнуть ему кулаком в нос. А ещё хотелось отвести глаза, ослабить галстук, газетой закрыться. Что за провинциальная манера так пялиться на людей. Обычно так в телевизор смотрят, а не другому человеку в глаза. Рытов оттолкнулся от стола, пообещав сбросить на почту ссылки на программы и потенциальные проекты. Пусть Яныч со своим сокровищем носится теперь.

 Общее большое помещение IT департамента без перегородок – просто рай для гейского обзора. В течение дня Рытов поглядывал на своих подчинённых всех возрастов и комплекций и медитировал. Высокие, полные, накачанные, дохлые, лысые, лохматые – каждый из его ребят был по-своему хорош, особенно когда знаешь их всех уже столько лет. Дан торчал посреди знакомой поляны новым чужеродным саженцем. Рытов ухмыльнулся такому сравнению, но Дан действительно выглядел совсем деревянным. Тот смотрел в экран, не поворачивая головы ни на громкий смех, ни на переругивания программистов между собой. Взгляд сосредоточен и вместе с тем спокоен, как при просмотре билетов к выученному назубок экзамену. Рытов раза три уже поймал себя на том, что пялится на смазливого аналитика. Он отвернулся и открыл фотку, присланную утром: Мишкин красивый член с подписью «в мыслях о тебе». Что это, у него мужики закончились? Рытов быстро настрочил «целУю обоих» и отключил звук – надо сосредоточиться на работе.
 Ближе к полудню на него свалилось столько писем, вопросов и встреч, что замороженный Комерзан вылетел у него из головы совершенно. Солнце припекло затылок через окно, отвлекая от экрана, и он сообразил, что безумно хочет жрать. Заблокировав компьютер, Рытов посмотрел на часы – до следующей встречи оставалось двадцать минут. Взяв со стола пропуск, запихнул телефон в карман пиджака и направился к двери. Взгляд зацепился за Дана, и ноги будто сами развернули его в ту сторону.
 Когда люди привыкают к твоим двусмысленным пошлостям, подозрения улетучиваются, поэтому при виде аккуратного профиля привычка выскочила вперёд мозгов.
 — Дан, пошли, что-нибудь проглотишь, - сморозил он.
 Во как. Практически самострел. А ведь всегда старался обедать один. Болтать с набитым ртом, поддерживая разговор о чужих делах, проблемах и детях, сильно утомляло. Но Дан почему-то не выглядел утомительным, совсем нет.
 Комерзан скосил глаза, практически не поворачивая головы. Может, у него шея болит? Или травма позвоночника. Какая-то коала с невралгией.
 — Нет, спасибо, - и снова взгляд в экран.
 «Нет, спасибо» — и всё. Никаких сглаживающих пояснений «я не голоден», или «у меня с собой», или «я попозже». Этот аутист даже не пытался вписаться, понравиться. Вернее, не боялся не понравиться. Похвальная независимость, но недальновидная. Рытов кивнул и направился вон из комнаты. Было иррациональное ощущение, что его отшили. Какие-то детские комплексы вызывает в нём этот сопляк.

 К вечеру Рытов с раздражением констатировал, что все эти две недели никто ничего не делал. Беспечные коллеги ждали его возвращения из отпуска для раздачи дальнейших указаний. Перепискам не было конца, никто не мог решить элементарные вопросы, спрашивая друг друга о давно оговоренных условиях и задачах. Проекты висели в воздухе. Он решил, что завтра же назначит по ответственному мудаку от каждого отдела – такая концентрация единственно на нём рушит всю работу.
 Половина ребят уже соскочила домой. Дан сидел на своём месте и, казалось, не выходил даже поссать. Рытов потянулся в своём кресле, звучно и неприкрыто зевая, и резко вскочил, чтоб встряхнуться. Его опять принесло к столу Дана, хотя цели такой изначально не было.
 — Насколько глубоко погрузился? – он сунул руки в карманы и, раскачиваясь с пятки на носок, рассматривал затихарившегося аналитика.
 Тот как-то механически повёл рукой с мышкой по столу, открыл на экране окно программы ведения проектов, и перед Рытовым открылись уже настроенные фильтры и выстроенные по приоритетам задачи. Такого он не ожидал.
 — Я смотрю, ты уже не девственник с этой программой?
 Дан ответил, не поворачиваясь.
 — Нет, я работал в другом приложении. Но здесь всё понятно.
 Рытов подтащил свободное кресло, подкатился поближе.
 — Так, а что у тебя здесь?
 Комерзан выделил курсором заголовки проектов.
 — Вот эти задачи не описаны абсолютно, мне нужно связаться с заказчиком и выяснить все их требования. В этих, - он перескочил в соседнее окошко, – требования противоречат друг другу. Похоже, описание делалось кусками в разное время и разными людьми. Я написал всем указанным в проекте людям по вопросу проведения встреч, жду ответа. И с этими задачами всё понятно, - он развернул третье окошко. - Завтра подтвержу у заказчиков, что они хотят именно этого, и можно отдавать разработчикам.
 Рытов мысленно присвистнул. Такую скорость вникания в рабочий процесс он видел впервые. Обычно новички несколько недель пинали балду, в надежде что всё само как-нибудь разъяснится. Этот же пришёл и сел работать, словно уже год ведёт проекты в их департаменте. Рытов забрал у чудо-мальчика мышку из-под ладони, щёлкнул по иконке в избранном.
 — Уже смотрел наши программные продукты?
 Естественно, Дан смотрел, а как же.
 — Я видел четыре программы, к которым у меня есть доступ. По остальным – жду логина и пароля от системных администраторов.
 То есть он и с админами сам потрещал, и с заказчиками. Не ждём, в общем, у моря погоды. Рытов толкнул мышку обратно к Дану и повернулся к нему всем корпусом. Тот смотрел выжидающе.
 — Так, может, ты и программируешь? – Рытов ухмыльнулся, надеясь вызвать ответную улыбку. Ты улыбаться-то умеешь, чучело? - Мы тебе быстренько Studio* поставим. Будешь строчить техзадание и сразу кодить*.
 Провокация не прошла, Дан остался верен себе.
 — Нет, - и сразу: - Мне нужен доступ к вашему онлайну, посмотреть навигацию. И ещё: по дизайну у вас отдельный человек или заказчики вам всё рисуют?
 Рытов устало потёр глаза, понимая, почему Яныч вцепился в этого котика. Если так пойдёт дальше, и это не просто пыль в глаза, то котик угрожает стать сотрудником года. Поднявшись с кресла, Рытов пообещал дать все доступы завтра с утра и пошёл обратно за свой стол, отписываться на 27 неотвеченных писем.
 Почему-то, пока Дан не умотал домой, сосредоточиться Рытову так и не удалось.

Комментарий к Глава I
  бойз онли - только для мальчиков
 ПНД - психоневрологический диспансер
 Studio - программа, в которой работают программисты
 кодить - программировать (сленг)



 Сидя в замороженной кондиционером переговорной и наблюдая за Даном, Рытов плотоядно улыбался. На то, как лихо тот наводит порядок на совещании, было любо-дорого смотреть. Благодаря его тихим, чётким вопросам и комментариям встреча не превратилась в обычный гвалт и парад фантазий заказчиков. От концепции создания кнопки «сделать всё пиздато» Дан подвёл отдел продаж к ясному формулированию своих «хотелок». Он так внимательно слушал каждого, что оратор преисполнялся осознанности и старался максимально полезно отвечать. При Комерзане народ явно стеснялся тупить, ругаться и словоблудить, все хотели заслужить одобряющего кивка серьёзного аналитика. Женская часть с разной степенью интенсивности кидала на него вострые взгляды, а тот рисовал схемы и просил подтвердить своё понимание задач. Теперь на собраниях Рытов даже почти не ругался матом и начал надеяться на выправку кармы и избавление от гастрита.
 …Он опять смотрел на Дана, мягко стучащего по клавиатуре. Уже в который раз смотрел. Прям хоть пересаживай его куда. Не то чтобы Рытов лапал его глазами – тот вообще был вне этих концепций. Просто… на таких людей хочется смотреть.
 За три недели Комерзан затмил всех его старых аналитиков. На фоне его работоспособности остальные казались бестолковыми тягомотниками. Он так настырно и последовательно «причёсывал» проекты, перекидывая их в отдел программистов, что те стали даже реже выходить курить – работы у лоботрясов заметно прибавилось. Мужики сразу почувствовали в нём толкового рулевого и бегали советоваться по нюансам реализации. Дан всегда внимательно выслушивал, потом брал лист бумаги и с тихим «давай сделаем так» рисовал хитрую схему.
 Рытов же непроизвольно замирал, когда Дан поднимал серьёзные глаза на очередного вопрошающего. От этого холодного изучающего взгляда можно было кончить. Если бы Рытов был романтиком - запал бы на Комерзана с первого дня. Но сие было из ряда фантастических сюжетов. Возможно, он был бы рад повздыхать и подрочить на светлоокую куколку. Но куколку хер представишь даже без костюма. А уж голожопого похотливого аналитика в койке фантазия отказывалась рисовать даже с полбутылки водки. А исходить слюнями на заведомо провальный вариант – удел идиотов. Рытов отхлебнул нарзана из запасов «для после вчерашнего» и углубился в свежую жалобу заказчиков.
***

 Дни накладывались друг на друга, как листы бумаги в ровную стопку. Вьетнамская расслабленная парилка почти забылась. Загар слез, безмятежная улыбка сползла. Даже растаманская фенечка с запястья перетёрлась и где-то потерялась. Слетела, а он и не заметил. Вернулось ощущение знакомого отупения, когда рабочая суета выдавливает из дней время, а из жизни побочный интерес. Иной раз было влом тащиться в бар, посидеть со своими. Свои были примерно в таком же замаринованном состоянии. Май нахмурился и хныкал дождиком время от времени, ставя крест на светлых брюках и летних ботинках.
 Жизнь, как пьяный художник, переносила внутреннюю хандру во внешнюю реальность – то колесо проколется, то воду отключат, то у матери приступ холецистита и жалости к себе. Из любимого клуба будто разом мигрировали все клёвые мужики, остались только какие-то прилипалы. С новыми не хотелось говорить, а со старыми - спать. В особо раздражающие дни он брал на прицеп своего неофициального психотерапевта. А тот никогда не подводил. Перекрикивая музыку, Рытов жаловался Пашке, сам стесняясь своего нытья. Тогда Пашка вдруг резюмировал что-нибудь из цикла:
 — Чо, не стоИт?
 И Рытов ржал, запрокинув голову, от души. Его разом отпускало. Сразу хотелось выпить и потрахаться. Как правило, он тут же выхватывал взглядом какого-нибудь годного мужика на танцполе и, воодушевлённый, шёл на охоту. Но теперь терапии хватало только на одну ночь.
***

 Глупо, было откровенно глупо звать Дана на обед второй раз. Рытов понял это, когда опять получил мягкое «нет, спасибо» и направился в столовку один. Аппетит пропал, и он хмуро оглядывал поддоны с едой. На кассе он решил, что ну и хорошо. Чего ради им надо вдруг пересекаться помимо рабочих вопросов? Однозначно, к лучшему. Но, блядь, бесит же!
 Рытов потряс солонкой, с опозданием поняв, что то была перечница. Поковырял вилкой в картошке, достал телефон. Мигающие сообщения от двух контактов обещали приятный вечер, и он благодарно улыбнулся экрану. Вот это перспективные планы, а Дан – красивое мороженое на рекламном щите рядом с трассой. Только смотреть и урчать животом.

 Первый раз Дан приснился ему спустя месяц после своего прихода. Говорят «явился во сне», так вот тот именно что «явился». Рытов его не звал, не мечтал, не приглядывал. И впервые за долгие годы появилось мерзкое чувство сожаления о чём-то несбывшемся. Он ловил отголоски этого чувства, когда Дан скользил по нему стеклянным взглядом, когда не реагировал на одобряемые всем отделом шутки, не отвечал на подъёбки.
 Ещё в школе Рытов понял, что его выбор строго ограничен такими же, как он, и не тратил себя на варианты «чужая станция». То был залог его здоровой психики и вполне счастливой жизни. При грамотном подходе к вопросу партнёры по сексу и отдыху находились за один вечер, а пьяные речи о желании «чего-то большего» никогда не отзывались в нём сочувствием. Касаемо «чего-то большего» Пашка любил повторять, что у бабы почти всегда есть шанс, даже если её любимый женится на другой, а у гея – почти нет, даже если его мужик свободен. И Рытов не видел в том драмы.
 Но некоторые вещи стало трудно игнорировать. Было почти невозможно описать это ощущение, но Дан вдруг стал чувствоваться чем-то неизменно присутствующим. Даже на выходных, когда Рытов торчал дома или тусил со своими. Знание, что он есть, было сродни появлению в жизни какого-то постоянного дела или нового родственника. Будто теперь тот занял своё место в его личном пространстве и с ним надо считаться, держать его в голове.
 Если вообще можно последовательно описать ту хрень, которую люди называют сном, то в том сне Дан взял его лицо в свои ладони и, не меняя серьёзного выражения лица, наклонился и поцеловал. А Рытов весь завибрировал в ответ, отозвался с какой-то щемящей болью под рёбрами, будто понимая, что это фантом. Дан навалился, припирая его спиной к стене. Чужой стояк втёрся между ног, и тут его вышвырнуло в реальность.
 Он лежал тихо-тихо, стараясь вернуться обратно хоть на секунду, но сонный туман окончательно развеялся.

 Он крутил сон в голове, пока чистил зубы и причёсывался. Пока делал завтрак и выбирал рубашку. Нюансы истирались, подменялись и бледнели, но какие-то крючки всё ещё вытягивали ощущение чужих тёплых губ на своих губах. Обычно Рытов не вёлся на игры подсознания и не имел склонности мистифицировать сны. Но иллюзорная связь с Даном предательски грела душу. Связь, о которой даже самому себе сказать нечего. Будто во сне ходил по дворцу из сказки, которого и на свете-то нет. Вот так и Дана не было – аналитик был, а человека не было. Он ещё ни разу не услышал от него ничего «внерабочего». Ни жалоб на погоду, ни шуток про политику. По сути, он мог быть кем угодно, любить что угодно, жить с кем угодно. Рытов даже подсел на обеде к Светлане из кадров в надежде на сплетни, но та завелась о чём-то своём.
 Примерно в это время Рытов начал терять бдительность. Иной раз на собрании мог молча пялиться на Комерзана, буквально не спускать с него глаз. Разглядывал подробно каждую родинку, каждую морщинку. Подмечал новую одежду, отросшую чёлку, проступающую щетину, если тот не успевал побриться. Окидывал взглядом фигуру, встречая в коридорах. Следил за движениями рук, когда тот заправлял прядь за ухо. Любовался на его неожиданно небрежное каре, на узкий галстук, на гибкие пальцы, которые как-то по-детски выгибались наружу. На брови, немного приподнятые у переносицы, иногда придававшие лицу обманчиво сочувствующее выражение. Обложка была классной. Но Рытов понятия не имел, что там внутри.
***

 Трейдеры переживали не лучшие времена, но гонору не сбавляли. Некогда огромная и борзая контора, ныне основательно сократившаяся и обедневшая, уже года три трепала Рытову нервы на правах особого клиента. Он вёл их с самого начала договора, сам нарисовал им наикрутейший по тем временам онлайн, но раз в полгода их главный менеджер по проектам Мария рожала очередную идею по улучшению и требовала брейн-сторма у себя в кабинете. Там она складывала прокачанные губы бантиком, сдвигала брови и, козыряя техно-терминами, требовала что-то несуразное. Мария была при тех деньгах и в том возрасте, когда отсутствие мужского внимания воспринималось как оскорбление, и именно это спасало их от неблагодарной работы: Рытов беззастенчиво строил ей глазки, вздыхал и замирал, попутно урезая её бестолковые доработки до минимума.
 Но, похоже, ситуация на рынках была не ахти – Мария вознамерилась доказать руководству свою полезность, опасаясь сокращения. В очередную встречу она потребовала к себе не только Рытова и Яныча, но и генерального. Те всполошились и в качестве оберега из медвежьего когтя взяли ещё и Комерзана. На дело выдвинулись в генеральской спортивной купешке, очевидно, призванной поднять боевой дух отряда. Рытов не любил поездок на этой зверюге – она рвалась из-под сидений, разгоняясь за доли секунды до предвзлётных скоростей. Пулять на такой машине между светофорами Москвы было откровенно стрёмно.
 Дан сел на заднее сидение, отодвинулся к противоположной двери, расправил брюки, уложил портфель на колени. Рытов постоял пару секунд рядом с открытой дверцей, воровато огляделся и нырнул следом. Генеральный с Янычем докуривали снаружи. Рытов закрыл дверцу с каким-то предвкушающим азартом, словно клетку изнутри, в салоне стало тихо-тихо. И взглянул на неподвижного аналитика.
 Жёлтые лучи падали через лобовое стекло, подсвечивая пылинки, пахло нагретой кожаной обивкой и сладким полиролем. Дан смотрел перед собой без всякого выражения на безмятежном лице, словно робот в режиме ожидания. Интересно, если сделать какое-нибудь глупое говно, типа дунуть в ухо или боднуть в плечо, - он изменит выражение лица? Удивится, разозлится, растеряется? Почему его не смущает, что Рытов смотрит на него практически в упор – ведь они сидят совсем рядом, он не может не чувствовать взгляда. В голову пришла шутливая ассоциация с привыкшей к вниманию кинозвездой.
 — Ты в кино никогда не блистал?
 Комерзан повернул голову – не быстро, не медленно, а размеренно-механически. Серые глаза наладили контакт, зафиксировались на лице визави. Привычно перехватило дыхание. От этого взгляда Рытова всё ещё простреливало в первые секунды.
 — Нет, не блистал, - и даже не удивился, с чего бы такой вопрос. Ну что за филин лупоглазый!
 — Я почему спросил – ты так фотогенично замираешь, - перебор, конечно. Насмешка, да ещё и с личным выпадом.
 Рытов сморщил нос, показывая, что он дурачится, что не со зла, что всё хорошо и не надо напрягаться. Но Дан никогда не напрягался. Всё напряжение, похоже, досталось ему.
 — Я не специально, - вдруг ответил тот и… возможно… если не показалось, улыбнулся.
 Должно быть, улыбнулся всё-таки. Взгляд как-то потеплел, глаза сузились, уголки губ дёрнулись вверх на пару миллиметров. И так вдруг жарко стало в машине, так странно, что Рытов трусливо отвернулся к своему окну. Тишина стала невыносимо смущающей, до красных щёк, до желания открыть дверь и вылететь из салона пулей. Он всё ещё смотрит? Он видит, как Рытов заткнулся и задёргался от одной только неясной улыбки? Он раздражённо потянул галстук, полез в карман за телефоном, зашарил ладонью в поисках кнопки автоподъёмника – руки двигались словно автономно. На Дана уже даже не косился, сейчас было не до него – собственная реакция бесила до одури.
 Боковая дверь открылась, в салон ворвались звуки улицы, смех Яныча, запах сигарет. Генеральный уселся за руль и завёл любимый спич про шлемы и парашюты. Рытов автоматически растягивал губы в оскале улыбки, пару раз подъебнул Яныча незатейливыми шутками и, открыв окно, отвернулся ото всех окончательно.

 С ним такого не бывает. Не бывает, и всё. Либо он берёт мужика в оборот, либо нет. Как в магазине: вещь по нраву и по карману – идёшь на кассу. Не можешь позволить, не продаётся, не твой фасон – разворачиваешься и уходишь. Никаких кожно-гальванических реакций, никаких подсознательных аффектов и всякого фрейдистского дерьма с ним не случается. Все эти раздвоения на логику и эмоции, на правое и левое полушарие – это мифы для нерожавших барышень. Мозги работают целиком либо не работают вообще. Нет никаких «внутренних я», скрытых выгод, о которых не догадывается сознание. Человек всё осознаёт одномоментно и всецело. Ну, в меру своих умственных способностей, конечно. Даже когда хер встаёт до боли, когда счастье и эндорфины через край, мозги продолжают работать, анализировать, оценивать, принимать решения. Разве кто-то забывает таблицу умножения, когда влюбляется? Разве перестаёт понимать, как управлять машиной или как ходить, когда счастлив? Если уж на то пошло, то именно разум и осознаёт состояние счастья, разве нет?
 Рытов зажмурился, от ветра из окна глаза начали слезиться. Всё это так, так… Но что сейчас с ним было? Руки до сих пор потряхивало, и в ушах какой-то неприятный шум, как от перегрузок. Он помотал головой. Нет, ему этого не надо. Никаких внезапных неконтролируемых реакций ему не надо. Это так же пугающе, как анафилактический шок от безобидной ягоды.

 Дан вдруг пошевелился, вскинул руку, потёр лицо. Рытов повернулся к нему, отвлекаясь от напряжённых самокопаний, присмотрелся и сразу понял: тому было в разы хуже. Машина дёргала и ревела, генеральный шнырял из ряда в ряд, и бедный Комерзан зеленел на глазах. Он пару раз прижал ладонь ко рту, глубоко задышал, начал сглатывать, характерно подаваясь вперёд подбородком. Рытов встрепенулся, пододвинулся к Дану.
 — Смотри на статичные предметы за окном, - он старался говорить тихо, чтобы не позорить того перед коллегами. Неожиданная для самого себя тактичность. – Мозг должен фиксировать, что ты двигаешься в пространстве, и адаптироваться к скорости. Смотри на дома, на деревья, провожай их взглядом, как координаты на карте.
 Тот послушно водил глазами, старательно выполняя наказ. Бедный, даже испарина над губой выступила. Он так пристально впивался взглядом в каждый куст, будто снайпера выглядывал. Рытов сидел неоправданно близко и чётко понимал это. Подумалось, а не сжать ли его плечо в имитации поддержки. Интересно, какие у него руки? Напряжённые, костлявые, жилистые? Очень кстати всплыл кадр из того сна, Рытов медленно моргнул, словно подзаводя себя за каким-то хером. Будто мог позволить себе поиграться с огнём. Идиот похотливый.

 Деревья и дома мелькали за окном, генеральный жаловался на условия кредита в банке, а он, притихнув, сидел рядом с Даном, будто боялся, что прогонят. Того, похоже, отпускало. Лицо заметно расслабилось, дыхание выровнялось, грудь ритмично поднималась под рубашкой. Рытов откинулся на спинку, посмотрел вперёд на широкий проспект перед капотом. Словно издеваясь, ему в лицо светило сразу три красных светофора, и он невесело ухмыльнулся. Не больно-то и хотелось – это когда уже хотелось, но ещё не больно.
***

 Они вышли из здания, и генеральный повернулся к остальным.
 — Ну, вроде всё прошло неплохо, только… - и он покосился на Дана. – Только под конец она как-то притухла, нет?
 Рытов фыркнул. Притухла. Конечно, притухнешь здесь, когда твой павлиний хвост проигнорировали. Генеральный поглядел на Рытова, укоризненно покачал головой.
 — Нет у тебя снисхождения к маленьким женским слабостям, Олег, - а сам улыбается глумливо.
 Значит, не один он заметил, как Мария возбудилась на их чудо-мальчика.
 — Это всё от моих мужских комплексов, - псевдосмиренно покаялся Рытов.
 Комерзан молчал, отстранённо смотрел в телефон. Он вообще сразу выключался из разговора, как только переставали говорить о работе.
 В кабинете у Марии он был неебически хорош – так увлечённо обсуждал с ней её простенькие идеи, что та два раза понижала температуру на кондиционере. Когда Дан пристально смотрел ей в лицо, как он умеет, та рассеянно разглядывала графики, теребила медальон в декольте, кивала невпопад. Рытов злорадно смотрел на нервничающую Марию. Когда-то он мысленно желал ей «побывать на его месте», и поди ж ты. Было чертовски приятно наблюдать, как она осаждает эту обманчиво приступную крепость. Уж он-то знал, что дальше моста через ров её никто не пустит.
 Она согласилась на все доводы Дана. Смотрела на него смущённо-зачарованно и не находила контраргументов. В основном потому, что Дан был прав – всё, что она требовала изначально как необходимые доработки, было непродуманной ерундой, которая при ближайшем рассмотрении не решала ни одну из озвученных проблем. Дан, уставившись бедняжке прямо в глаза, негромко обговорил с ней все нюансы, переписывая требования на ходу. Остальные даже не лезли в этот сеанс гипноза, уж больно Комерзан был хорош в своей логичности, доходчивости. Правда, под конец девочка пообвыклась и захотела себе такую игрушку. Выдала несколько шуточек на грани, пару раз накрыла своей рукой его ладонь, якобы забывшись в процессе обсуждения. Рытову показалось, что он слышит клацанье пустых клешней. Понятно, что, прощаясь, та не сдержалась - поджимала губки и язвила, ведь все выстрелы оказались в молоко. Он покидал комнату Марии со мстительной мыслью «знай наших».
 Генеральный направился к машине, но Дан вдруг сказал: «Я на метро». Как обычно, без сантиментов. Рытов уловил недоумённый взгляд генерального и почему-то поспешил объяснить, будто заступаясь. Кивнул на машину, красноречиво скривил морду и прошептал «укачало». Генеральный кивнул как-то самодовольно, будто этот блевотный факт говорил о его удали, и махнул остальным рукой, дескать, поехали. А Рытов подумал целую секунду и сказал:
 — Езжайте тогда. Мы на своих двоих, - и спешно двинулся вслед за уходящим Комерзаном.

 Что удобно в Дане – с ним легко было избегать неловкого молчания. Говори о работе — и не ошибёшься. Тот включался в обсуждения охотно, заинтересованно. Рытов вёл разговор от проекта к проекту, нависая над Даном в полупустом вагоне. А этот гадёныш смотрел словно в самый мозг, практически не мигая. У Рытова срабатывали все рефлексы, положенные при такой близости и визуальном контакте. Взгляд предательски сползал на двигающиеся губы, на еле заметную ямочку на подбородке. Смысл слов ускользал, почему-то стало неуютно, будто он делал какую-то херню.
 Рытов отвернулся к пёстрой карте метро, поводил глазами по линиям, продолжая кивать на идеи железобетонного Дана рядом. Вдруг вспомнилась Мария с её обиженной мордой. Жалко всё это, и он сейчас жалкий. Завёлся, залип на какого-то мальчика, пусть даже трижды умненького. Очень конструктивная трата энергии и времени! Примерно так же, как злиться на погоду. Рытов повернулся к Комерзану, устало глядя тому в лицо. Парень как парень, и не такой уж молоденький, кстати. Невыносимо захотелось назад, в себя, в свою волю, в свой покой.
 — Надо было Марии хуй свой пообещать, вместо доработки по авторизации. Она бы согласилась. И время нам сэкономили бы.
 Собственные слова выдернули из мерцающего и туманного. Выровняли ощущения, протрезвили. Он с облегчением выдохнул, неспешно достал мобильный, полез проверять почту. Осиротевшие на целый день сотрудники уже строчили ему о своих бедах, ящик мигал парой десятков непрочитанных посланий. На душе успокоилось.
 — Прям не глядя согласилась бы?
 Ровный голос потянул его за кишки. Палец соскочил с дисплея, приложение закрылось, и с экрана засветило приевшееся вьетнамское солнце. Рытов с омерзением осознал, что сердце пустилось вскачь.
 — Смотря как бы ты его прорекламировал, - вскачь понёсся и язык, похоже.
 — Я поправлю презентацию с учётом этого требования.
 Отмороженный фраер. Даже не улыбнулся. Смотрит в упор, будто издевается. Рытов уставился в ответ, заебало отводить глаза. Дан снова замер, словно фотографировался на документы — без выражения, без вызова, без страха. А Рытов будто холодное желе проглотил. Он ждал хоть какого-то сигнала, чтобы уже понять, какого хера вытворяет этот истукан. Или он ничего не вытворяет, а просто шутит в ответ?
 — Выходим, - сказал тот, и Рытов моргнул.



 — Что за мещанство, на кой хер вам кофемашинка?
 Рытов снисходительно оглядывал чёрный пузатый агрегат на Пашкином столе. Он весь день пестовал своё раздражение и принёс его к Пашке, безнаказанно изливать. Друг философски поднимал то брови, то плечи, привычно игнорируя чужие подъёбки. Кивнул на стул напротив, щёлкнул включателем на чайнике.
 — Ты пломбу поставил?
 Рытов скривился.
 — Ну что ты за сука, Паш. Я пришёл от проблем отвлечься, а ты меня новыми загружаешь.
 — Два месяца, Алеко. Два! Ты хочешь зуб потерять?
 — Понахватался от своего, - заржал в ответ, услышав характерное грузинское «А-алеко». – Ты теперь тоже стоматолог? Где Нодари, кстати?
 — Сверлом орудует, он до десяти сегодня в клинике, - Пашка автоматически глянул на настенные часы. – Скоро мясо ему поставлю на огонь.
 Рытов беззлобно хмыкнул «домохозяюшка» и взялся за халву. Пашка с Нодари недавно отпраздновали девять лет совместной жизни, и сей факт заставил его поубавить скептицизму насчёт «парных геев». Есть вещи, с которыми надо просто смириться. Пашка почесал бородку, задумчиво глянул в окно.
 — Весна-то какая, а? – вот уж у кого всегда хорошее настроение.
 Рытов равнодушно покивал, подбирая пальцами жирные сладкие крошки. Халва эта – такая зараза, как семечки. Пашка посмотрел на него, по-особому поправил очки. Будто включил какой-то свой «макро» режим для подробного сканирования человечишки напротив.
 — Что нас тревожит, Олег Игоревич? Работа или хер?
 Рытов хохотнул, потянулся за салфеткой липкими пальцами.
 — Да не, - азартно начал он. – На работе всё супер, заказы рекой. Где кризис, спрашивается?
 Он нарочито возмущённо уставился на Пашку, потом схватил чайную ложку и зачем-то взялся мешать чай.
 — Ты без сахара пьёшь, хули ты мешаешь? – Пашка не упустил момента съязвить. – А что у нас с хером? Как Валечка?
 — Кто?
 Рытов на полном серьёзе не сразу сообразил, о ком речь. Он подвис на секунду, пока в голове не вынырнул красавчик Валя Рыбаков. Надо же, он его ни разу не вспомнил за последние недели.
 — У-у, - довольно протянул Пашка.
 Он не любил Рыбакова. Его в принципе никто особо не любил, кроме Рытова. Да и у Рытова была какая-то вялая привязанность скорее. Вот уже пятый год тот заявлялся к нему раз в несколько месяцев, и Рытов его пускал. А теперь вот вылетел из головы, будто и не было этого чумового флирта, пьяных ссор, ураганного секса.
 — Прикинь, я даже сразу не сообразил, о ком ты!
  Пашка победно засиял. Он презирал подобных Рыбаковых, считал, что Рытов «заслуживает большего». На что обычно выслушивал, что у Рыбакова довольно-таки большой, и так челюсть болит.
 — Кстати, о работе, - типа хитрожопо выкрутился Рытов. – У меня новый аналитик, умный как чёрт.
 Он взялся дуть на давно остывший чай. Сейчас вдруг сообразил, что впервые заговорил о Дане с кем-то вне работы. Пашка тут же прищурился, разулыбался, стал похож на какого-то бородатого монгола.
 — Та-ак, - протянул он, подначивая. – А вот и причина нашего склероза.
 И навалился на стол, светя на Рытова своей глумливой рожей. Тот закатил глаза, увлечённо зарылся в конфетнице, выискивая любимые с орешком.
 — Ну, симпатичное такое. Ебанутое малёк, правда. Знаешь, как машина, - и он изобразил нечто механически поворачивающее голову, хлопнул глазами пару раз, как кукла. – Такое, в общем.
 — Ну, ты вообще любишь всякую технику, - поддержал Пашка.
 — Не, там всё глухо, - замотал головой Рытов, руками замахал демонстративно. – Даже с бабами, по ходу.
 И он ещё раз изобразил изваяние, стерев всякое выражение с лица. Пашка покивал скептически.
 — Пробовал?
 — Ну так. Про хуй вот сегодня говорили с ним в метро.
 — Про чей?
 — Про его.
 — Я смотрю, ты в отчаянии, - Пашка старался не заржать, стягивал губы трубочкой.
 Рытов откинулся на спинку дивана, поводил руками по обивке сиденья.
 — Мне не нравится всё это, - сказал он будто про обивку, но Пашка понял правильно.
 — Тебя он напрягает или ты?
 — Оба, - Рытов поднял глаза на друга, потянулся за чашкой. – Вернее, он безукоризнен. По работе – вообще мечта. У меня даже комплексы появляются, глядя, как он лихо решает задачи, которые у нас годами в очереди болтались. Но мне очень сложно на него смотреть, говорить с ним… Может, мне поебаться?
 Пашка кивнул, словно доктор на приёме.
 — Поебаться - это никогда не лишнее, но смотря, какую цель ты преследуешь. Если ты запал на мужи…
 — Не-не-не-не, - Рытов замахал пальцем в воздухе, - что ещё за «запал» такое? Ты вообще помнишь, чтобы я на кого-то «западал»?
 — Осмелюсь предположить, что этот умник у вас с апреля? Точнее, с твоего отпуска?
 Он сделал вид, что вспоминает, хотя и так знал, что да. Кивнул неуверенно. Пашка самодовольно приосанился.
 — Я давно гляжу, что ты не в себе малёк. В клубе сидел гундел, на дачи-хуячи свои не срываешься в выходные. А ведь у Наташки уже «голубой сезон» в Тарасовке, я фотки видел на фейсбуке. И группка симпатичных зайчиков в твоём невзыскательном вкусе. А ты всё работаешь, да с коллегой в метро за хуи трёшь.
 Пашка приподнял брови, вроде как предлагая признать его правоту. А лучше – Рытовское поражение. Тот скривился.
 — У меня такого не бывает. Даже тот же Рыбаков мне нравился, только пока он попадал в поле зрения. Я хоть раз о нём вспоминал, когда он съёбывал?
 — Слушай, тебе не восемьдесят — для этих «у-меня-никогда» твоих. Это во-первых. Потом, с чем конкретно ты споришь?
 Рытов развёл руками, глядя куда-то на верхние полки с бокалами.
 — Я не умею жить в мире фантазий и грёз, Поль. Я с радостью беру то, что рядом, — это да. Могу попробовать разыграть карты в свою пользу, если чего-то хочется, — это тоже да. А вот все эти подуровни эмоций и мечтаний – это вообще не про меня.
 Пашка вроде как удивлённо округлил глаза за линзами очков.
 — А я вообще про грёзы ни слова. Я про зуб твой интересовался, а ты мне про нового мальчика на работе вдруг.
 Рытов невесело улыбнулся. Пашка умел сделать из него идиота.
 — Если он завтра уволится, я про него и не вспомню.
 — Поставь себе в телефоне напоминалку «не вспоминать». Самовнушение – дело такое, тут нужна дисциплина.
 Пашка похлопал его ладонью по руке, явно издеваясь. Рытов отпихнул его шутливо.
 — Да отвали. Лапает меня тут. Я всё Нодари скажу.
 А тот неожиданно подался вперёд через стол, цапнул его за галстук, дёрнул вверх.
 — Говори: влюбился, сука? В глаза смотреть!
 Рытов не сдержался, заржал. Пашка тоже засмеялся, отпустил галстук, встал к чайнику.
 — Так он натурал?
 — Не докладывал, - Рытов как-то подуспокоился, даже зевнул.
 Теперь уже его интерес к Дану не выглядел такой уж крамолой. По крайней мере, не угрозой его душевному выживанию.
 — Выяснить бы. И хоть процент невысок, может боженька всё-таки сжалится над тобой, убогим.
 — Ну да. Этот боженька, извращенец, только и думает, как бы меня распять, - сбогохульничал Рытов и потянулся.
 Пашка колдовал над кастрюлями, за окном стало совсем темно. Хлопнула входная дверь, Рытов повернул голову, вгляделся в тесную прихожую.
 — Вон, лысина твоего бойфренда блестит. Гамарджоба!
 В коридоре зашуршали пакетами, заголосили:
 — О, генацвале! Ты кофемашину видел? Скажи, вещь?
 — Не то слово, у меня даже встал.
 Нодари вошёл на кухню, протянул Пашке пакеты со жрачкой. Тут же взялся рыскать по кастрюлям.
 — А пломбу сделал?
 Пашка укоризненно посмотрел на Рытова, а тот поднялся.
 — Вот, иду делать как раз.
 Нодари попытался усадить его обратно, сулил мясо и даже коньяк, но Рытов был непреклонен.
 — Мужики, мне завтра вставать рано, я и так уже носом клюю. Давай, дорогой, отдыхай, - он приобнял Пашку, похлопал Нодари по плечу.
 — Алеко! – угрожающе крикнул ему вслед Пашка. – Мы с тобой ещё поговорим.
 Рытов изобразил испуг на лице и умотал восвояси.
***

 Нет, это не человек, а какой-то подарок: если Дан и обратил внимание на Рытовский срыв в метро, то не собирался напоминать ему об этом ни взглядом, ни жестом. Хотя о каких взглядах и жестах могла вообще идти речь по отношению к Дану…
 – Мечты, мечты, – пробормотал Рытов сам себе и засел за графики.
 Накануне вечером, пытаясь разрядиться, он наткнулся на порноаккаунт какого-то американца и залип на одном из его видео*. Некто за кадром умело дрочил сидевшему, привязанному к стулу парню, отдёргивая руку, когда того уже выгибало и корёжило. «Жертва» исступлённо мотала головой, тёмные пряди падали на скуластое лицо и чёрную повязку на глазах. Рытов смотрел не отрываясь, медленно поглаживая член. Привязанный стонал и вскрикивал, будто он один в комнате, не стесняясь, горячо до одури. Его мелодичный голос возносился на пару октав вверх, когда ему медленно вводили палец между разведённых ног. «Мучитель» ласково бормотал что-то про “good boy” и подливал смазку на руку. Грудь привязанного ходила ходуном, живот напрягался, он причитал, называл того сэром, благодарил за что-то, привставал на цыпочках, пытаясь загнать член в скользкий кулак. Рытов вздрагивал на каждый вскрик, облизывался, глядя на маленькие поджавшиеся яйца. Его скрутило, когда парень не выдержал, затрясся, заорал и начал выталкивать сперму густым ручейком. Тот другой выпустил его член за секунду до, но продолжал подёргивать пальцем внутри. Рытов заляпался до шеи и завалился на бок, пытаясь отдышаться. Он точно знал, чьи глаза представлял под широкой чёрной повязкой…

 …Годовой отчёт для маркетинга подвесил программу, Рытов бездумно водил глазами по залу. Яныч собачился с кем-то на техподдержке, Антон сидел в «ЯПлакалъ», двое программистов спорили, кто из них важнее для матери-истории.
 Рытов привычно покосился на место у большого окна, в среднем ряду. Дан щурился от бьющего сквозь стекло солнца, пытался сделать ладонью козырёк. Волосы отливали ореховым, носогубные складки гнули вниз линию рта. Не глядя потянулся рукой к чашке, поднёс край к губам. Нижняя челюсть чуть опустилась, секунда – и Дан медленно отвёл руку, продолжая изучать что-то на мониторе, поставил чашку на стол. Рытов даже рот приоткрыл, глядя как дёргается кадык на его шее, как тот облизывает губы совершенно рефлекторно, не задумываясь. Яркий, выбеливающий свет делал из его лица практически фото с ретушью. Прядь волос вытянутым заострённым треугольником скользнула по скуле, чёрная точка зрачка была словно просверлена в светлой радужке, узловатые пальцы нескладно выворачивались, как у подростка. Рытов смотрел так пристально, что перед глазами зашныряли яркие точки. Какие-то полуобразы прорывались, словно голос сквозь телефонные помехи: о серых глазах близко-близко, а Рытов смотрит сверху и целует куда-то в висок, и каштановые волосы струятся между пальцами. О ключицах в вороте расстёгнутой рубашки и приоткрытых неулыбчивых губах. Мозг выдавал несвязные картинки, словно кадры после неумелого монтажа. Рытов медленно сморгнул морок, вдохнул поглубже. Дан чуть повернул голову к окну, тень от ладони затемнила глаза, словно полупрозрачная повязка. Рытов перевёл глаза на мигающий курсор. Компьютер подвисал от чёртового отчёта и тупил. Тоже.
 Наверное, дело было в лице. Похож на кого-нибудь, причём из детства, как положено по канонам психоанализа. Что-то своё в нём было, близкое, будто специально для Рытова вылепленное. Другим незаметное. Вернее, не так, как Рытову, заметное. Он видел в Дане какую-то плотную тишину, куда не проникает большая часть того эмоционального и ментального мусора, в котором ворызгаются все остальные. Он был равнодушен до блаженности. Всё, что не касалось работы, не касалось и его. Этим можно восхищаться, но недолго. Особенно когда в это «не касалось» входишь ты сам.
 Рытов опустил глаза на схему работы мобильного приложения, которая никак не сходилась, и взялся обводить ручкой квадратики и стрелки за неимением других идей. Все увлечения проходят. Бывают мелодии, которые крутятся в голове неделями, пока от них не затошнит. Бывают. И Дан пройдёт.
***

 Конфеты лежали в переговорной хер знает сколько времени, и Рытову никогда не приходило в голову их жрать. Но собрание грозило перейти в поножовщину. Нанятый для контроля за программистами Сергей, начитавшись книг по продуктивной схеме разработки, двигал идею, которая сводилась к тому, что «не надо беспокоить программистов всякой ерундой». Яныч, стараясь идти в ногу со «всеми нормальными странами», напряжённо слушал, кидая на Рытова тревожные взгляды. Ему не хотелось выглядеть лаптем перед молодым адептом схем с непроизносимыми названиями. Рытов же не выносил все эти отсылки к около-эмбиэйной литературе для чайников, считая большую часть из них культом карго*.
 – Звучит вроде правильно, – политкорректно начал он, глядя в горящие глаза прогрессора, – но при этой схеме наш отдел будет выдавать ровно в два раза меньше доработок, чем сейчас. И как мы это обоснуем руководству? Или мы понизим зарплаты программерам?
 Сергей по-совиному округлил глаза, Яныч крякнул. Дан сидел молча, ибо отдела аналитиков это не касалось. И в этот самый момент Рытов зачем-то взял невзрачный мелкий леденец, воняющий химическим барбарисом, из вазы в центре стола, развернул фиолетовую обёртку и положил в рот. Сергей что-то сказал, но Рытов его не услышал – зуб прострелило аж до затылка. Показалось, что и глаз перестал видеть. Он машинально замер, пытаясь даже не дышать. Яныч, осмелев от его отлупа модным предложениям главы программистов, громогласно попёр, не обращая внимания на потерю бойца. Сергей отбрёхивался, сыпя плохо понятным англослэнгом. И только Дан пялился на Рытова в своей снайперской манере. Было видно: он понял, уловил, что тому больно, хоть лицо осталось бесстрастным.
 Рытов аккуратно переместил леденец за другую щёку, потрогал языком треклятый зуб. Резкая боль притупилась, но зуб продолжал адски ныть вместе со всей верхней челюстью, словно под низким током. Дан, не мигая, сверлил Рытова глазами, будто ждал, что из него вот-вот выскочит Чужой. Сергей с Янычем раззадорились и азартно спорили уже за принцип, а не за здравый смысл. Он встал, инстинктивно держась за щёку, и вышел в коридор. Пока в ухе дребезжали гудки, он отвернулся к высокому окну, дабы не пугать народ перекошенной мордой, и молился, чтоб Нодари сегодня работал.
 – Гамарджоба! – проорала трубка. – Выпал, треснул или опух?
 – Болит как хуй, – он не удивился: Нодари интересовался его зубами едва ли не больше, чем им самим.
 Нодари жизнерадостно заохал без намёка на сочувствие.
 – После четырёх подъезжай, – закончил он резко, окликнутый кем-то у себя.
 На дисплее высветилось «12:07», а зуб и не думал затихать. Боль колола то в ухо, то куда-то в переносицу, голова гудела, словно обручем сдавили. Рытов раздражённо запихнул телефон в карман, резко развернулся от окна и тут же врезался в стоящего столбом Комерзана. Тот, казалось, тихонько рос здесь всё это время, держа ноутбук подмышкой. Рытов не успел затормозить и прижался грудью к застывшему Дану. В голове проскочило: «Как в бабской мелодраме», и он автоматически схватил его за руку выше локтя, чтобы не уронить обоих. Серые глаза вглядывались в его лицо без всякого выражения, но слишком близко, слишком прямолинейно. Из-за того, что Рытов наклонился вперёд, они сравнялись в росте и всё это отдавало какой-то артхаусной эротикой. Дан не вырывал руку, наверное, ждал, пока тот поймает равновесие и отпустит сам.
 Рытов выпрямился и посмотрел сверху на тёмные ресницы, словно в тех своих фантазиях. В коридоре никого не было, из-за закрытых дверей раздавались несмолкающие звонки телефонов. Голова только обрабатывала входящую информацию, не выдавая ничего на выход. Он медленно разжал кисть, и его рука неуверенно поползла вниз по чужому рукаву. Дан не двигался, застыв красивой куклой в узком приталенном костюме. «Почему же он такой… мой?» – в очередной раз обречённо удивился Рытов. На сердце давило что-то, раздражающее в своей неопределённости. Он не знал, кого ненавидеть за эти чувства – себя или этого чёртового Кая.
 – Соскучился? – прибаутки с залихватским видом Рытову удавались даже при смерти.
 Дан переместил «прицел» с одного Рытовского глаза на другой, будто тормознутый окулист, что уж он там выискивал?.. И никакого наезда камеры, никакой музыки на заднем плане или летящих лепестков сакуры – Рытов стоит в сжимающей, словно двери банкохранилища, тишине и не может из неё выскочить.
 Дан сделал это за него.
 – Тебе нездоровится?
 «Нездоровится», слово-то какое. Так бабушки внукам говорят. Ещё эта южная певучая мягкая интонация – тут же хочется нажаловаться на всё сразу. Может, Рытов и хотел бы выйти из вечного своего образа, но образ не собирался выходить из Рытова.
 – А ты будешь меня оплакивать?
 Несмешно и жалко – напрашиваться, как недалёкая кокетка, самому стало противно. Зуб заболел с новой силой, будто кара. Что-то исчезло из глаз Дана, словно опустилась шторка на иллюминаторе. Он шагнул назад, Рытов отдёрнул повисшую в воздухе руку.
 – Я буду претендовать на твою должность, – без улыбки ответил Дан и кивнул по направлению к их офису. – «Телекон» прислали документацию. Видел?
 И двинулся по коридору, оглянувшись на Рытова. Момент прошёл. Они снова коллеги, а Рытов мудак.
 – Нет ещё, – он поплёлся следом, чувствуя, как в зуб каким-то образом отдаётся каждый его шаг. – Подъёмно?
 – Вполне.
 Дан сухо обрисовывал особенности работы нового поставщика, на ходу прикидывая схему, как их имплементировать в онлайн клиента. Даже программиста себе застолбил под это – уже изучил, кто из ребят в чём силён. Рытов угукал и время от времени трогал челюсть, будто опасался, что там вот-вот вырастет флюс. Дан больше не интересовался его самочувствием.
 Рытов считал, что боль терпеть очень вредно – разрушительно для нервной системы. Он смело проглотил пару таблеток какого-то рецептурного анальгетика, стыренного в своё время у Нодари. Боль не прошла совсем, но стала терпимой. Он даже смог честно поработать до трёх, проверяя сделанное для отчёта перед генеральным на ежемесячном собрании.

 У Нодари, казалось, даже как-то ярче сияла лысина в этот печальный для Рытова день. На подвижной физиономии ликовало выражение «доигрался!». Он и не думал спорить, тем более с замороженной открытой пастью. Орудия пыток звякали металлом о металл, во рту было горько от лекарств, Нодари двигал густыми бровями над медицинской маской, рассказывая про негодяев, с которых Пашка всё никак не получит деньги за свой копирайт. Рытов закрыл глаза, мыча в самых драматичных местах рассказа, поддерживая беседу как мог. Он вдруг подумал, что так и не позвонил матери, узнать, как её холецистит. Рядом с Нодари почему-то всегда вспоминались все грехи – он неумышленно стыдил тем, что волновался за всех своих. Для него и Рытов стал своим, через Пашку, так что наверняка про мать спросит – всегда спрашивает. Раньше Рытов думал, что такая его заботливость отдаёт какой-то местечковой суетой, генетической клановостью, обусловленной национальными традициями, о чём он не смущаясь докладывал Пашке. Чтобы тот не обманывался. Однако, со временем пришлось поумерить спесь и молча признать, что Нодари – просто раздражающе хороший человек. Пашке, правда, хватало такта ни ставить его в пример, ни напоминать Рытову о его ошибочном скепсисе.

 Рытов бросил машину возле офиса, днём третье транспортное стояло. Конечно, Нодари настоял на доставке отлеченного домой, конечно, спросил про мать. Рытов устало откинулся на переднем сиденье, вытянул ноги, соврал:
 – Закрутился, не звонил пару дней.
 Нодари покачал головой, хмурясь. Он-то звонил домой раз в день, подолгу выспрашивая пожилую маму про все новости. Иногда казалось, что настоящая его жизнь где-то там, в Батуми, а не здесь. Рытов бы не смог жить вот с этим всем, но Пашка включился в этот балаган: участвовал во всех батумских горестях и радостях, что-то искал, посылал и решал для далёких чужих людей. На рытовские удивлённые взгляды как-то сказал, что «там дом, где любят». Рытов не стал уточнять, кто там и кого любит, патетика его утомляла.
 – Как там твой любимый? – вдруг перевёл тему Нодари.
 От неожиданности и смущения Рытов вдруг заржал по-козлиному. Вот только влюблённым дурачком он ещё не выглядел…
 – У тебя неверная информация, – небрежно подытожил он свой неуместный хохот, зачем-то взявшись отряхивать рукава пиджака.
 – Вай-мэ, – снова покачал головой Нодари.
 Видимо, Рытов его сегодня по всем пунктам разочаровал. Подумалось, что Нодари мог бы уже привыкнуть и не ожидать от него всякой ерунды. Но и неблагодарным хамлом выглядеть не хотелось.
 – Я сказал Пашке, что у нас новый толковый сотрудник, а он уже… – и изобразил рукой вращающийся барабан.
 – Алеко, Алеко… – с явным осуждением протянул романтичный дантист. – Холодное сердце.
 Рытов приложил ладонь к груди в жесте «господи боже ты мой», повернулся к Нодари в ожидании продолжения. Тот вскинул руку, указав пальцами куда-то в небеса.
 – На мир смотришь одним глазом, трогаешь одним пальцем – ну что это за жизнь? Всё мимо тебя проходит, а ты только отпрыгиваешь, чтоб не задело.
 Рытова покоробило неожиданное морализаторство. Вроде уже не в том возрасте, чтобы своё мнение выпячивать собеседнику в лицо. Он недовольно отвернулся к своему окну, не желая ссориться, тем более после того, как ему вылечили зуб.
 – Ты хороший человек, генацвале, – примиряюще успокоил Нодари. – Мы тебя любим.
 Рытов скорчил скептическую морду, покосился с киношным подозрением на водителя. Тот отыграл – закрестился, закивал, подобострастно выкатил глаза-маслинки. Рытов расслабился, откинув спинку сиденья, завалился, провожая глазами растяжки над дорогой. Заговорил без вызова, скорее с благодарностью за заботу.
 – Мне нравятся люди, нравится работа, я с удовольствием занимаюсь сексом. И отсутствие страданий в моей жизни вызывает у вас подозрения, что я страдаю. Ну где логика?
 Нодари яростно замотал головой.
 – Мы не считаем, что ты страдаешь. Просто мы хотим увидеть тебя счастливым.
 – Вопрос про логику всё ещё в силе, – заржал Рытов на такую фразу.
 – Вот ты знаешь, что два главных сюжета со времён Шекспира – любовь и смерть?
 – Не дождётесь.
 Нодари устало улыбнулся, его сильно вырезанная верхняя губа мягко поползла уголками вверх. Он опять был хорошим, лучше, чем Рытов. Родной подъезд светился белым светом сквозь окно машины. Почему-то казалось, что этот холодный свет не может пробраться в тёплый салон. Они пожали друг другу руки. Рытов прислонился к металлической стене серого лифта и пытался избавиться от какого-то слабого, но мерзкого чувства вины.



 От раннего звонка в субботу мать переполошилась и обрушилась с расспросами "что случилось", заранее со слезой в голосе. Рытов сначала боялся, что пропустил ухудшение, потом радовался, что ей лучше, а потом сдерживал раздражение на её причитания. Наэмоционировался на неделю вперёд. Дело шло к июню, под окном всё буйствовало зелёным, соседка вывесила ящики с маргаритками на балконные перила. Ну или Рытов считал их маргаритками.
 Хотелось быть одному. Он даже телефон поставил на вибрацию. Из форточки на кухне доносились умиротворяющий детский смех и визг с площадки во дворе. Он вылез из душа и пошлёпал на кухню мокрыми босыми ногами. В этом было что-то расслабленное, растаманское. Заварил кофе по всем правилам, в джезвейке, набухал туда сахара и молока. Пожарил «осьминожек» – сосисок с рассечёнными на четыре «хвостика» концами. Одиночество, словно мягкая благоухающая перина, окутывало его блаженным покоем. Он посмотрел на стул напротив и вдруг подумал, а помешал бы ему сейчас Дан? Если бы сидел здесь, резал себе на завтрак хлеб или просто смотрел в окно. Молча, уж что-что, а молчать он умеет... А если бы смотрел в глаза, серьёзно, без улыбки? Прямо здесь и сейчас. Рытов резко встал, нож звякнул об пол. Образ оказался слишком ярким, сердце даже прыгнуло. На секунду он поймал чувство абсолютной законченности, поражающей в своей простоте гармонии.
 Грохнул тарелку в раковину, включил холодную воду. С интересом прислушивался к себе, словно очнувшийся после операции. Болей нет, сознание ясное, в груди – большое, щекочущее ожидание. Страшно не было. Рытов поднял с пола нож и вспомнил народную примету. Подумалось, что никаких левых мужиков он в гости не ждёт. А тот, которого ждёт, появится тут только если связанным и с мешком на голове.
 И с разбегу сиганул в разобранную постель, закинув ногу на скомканное одеяло. Ему было хорошо в его приподнятом настроении. Даже если Дан ему и нравится – да он всему офису нравится! – нет никаких причин психовать. Симпатия – не ненависть, сердце не гложет. Рытов перевернулся на спину, пару раз неуклюже отжал пресс, выкарабкиваясь из подушек. «Осьминожки» поползли обратно, и он без сожалений забил на физкультуры.

 Солнце переползало с одной доски ламината на другую, он неспешно рылся в шкафу, убирая «зимние» шмотки. Мысли болтались по голове неубранными. Чего он выскочил тогда следом из переговорной? Рытов бы не побежал, кабы Яныча, например, прихватило. А если Дана – выскочил бы?.. Откуда у него вообще эти штаны? Рыбаков, что ли, оставил?.. А чего тогда в столовку с ним не ходит? Вот, кстати, самое что бесит – в саму столовую ходит, но будто специально, когда там никого из отдела. Может – и Рытова неприятно торкнуло – он прокололся где-нибудь? Пялился слишком или с околохуйными шуточками переборщил? Бля, вот чего он хранит этот свитер? Давно надо было его выбросить, уродство такое. А вдруг у него баба есть? Сейчас бабы мужиков разбирают, будто последнюю партию. Какая-нибудь клуша с квартирой. А где второй носок «адидас»? Поди найди в таком бардаке.

 Телефон мигал, как новогодняя гирлянда. Рытов просмотрел оповещения: телевизоры со скидкой, выписка по карте, подпишите петицию, сообщение в вконтакте. Так-с, Моргунов, Моргунов, что это ты вдруг? Рытов глянул на желчное лицо с аватарки. С Моргуновым они вместе работали лет семь назад. Ого! Рытов уставился на знакомый логотип. Моргунов вкалывал на конкурентов, бывших работодателей Дана. Заинтриговал.
 «Хай! Как дела? Всё там же?»
 Статус онлайн. Рытов быстро настрочил в обратку.
 «Гутентаг, всё нормуль. Да, всё там же. Как сам?»
 Может, он Дана разыскивает. Самого Комерзана в соцсетях нет, Рытов проверял.
 «Да вот, насчёт работы хотел потрещать. Не хошь пива попить? xD»
 Какой дебильный смайлик. Редкий тупизм делать смайлик из букв – ведь он автоматически читается как слово! Так, ладно, что там с работой? Прям исход какой-то у конкурентов. Рытов заколебался на секунду. Разработчиков по 1С они сейчас не ищут, но необоримо захотелось разузнать что-нибудь о Дане.
 «Тавай) На Тургеневке, в нашей пивнушке, в 4?»
 «Супер! xD»
 Отлично. Икс-дэ, блядь.

Продолжение
запись создана: 18.03.2017 в 10:57

@темы: текст, Антитело

URL
   

Девичья

главная